Глава 6 - Стимулы

 

Много лет размышлял я о жизни земной.

Непонятного нет для меня под Луной:

Мне понятно, что мне ничего не понятно;

Вот последняя правда, открытая мной.

Омар Хайям

 

Вот написал это великий Омар Хайям — тысячу лет назад написал, а «актуальность», как теперь принято выражаться, не то что не утеряна — наоборот, стала еще более насущной, прямо-таки «вопиющей». Собственно, все предыдущие главы книжки были подготовкой, преамбулой именно к этому: к раздумьям над несуразностями в нашем понимании нашей же цивилизации.

Читатель, а ты знаешь, что такое стимул? Нет-нет, не в общепринятом, а в его исконном, первоначальном значении? Так у древних римлян назывался длинный заостренный кол, им время от времени «тыкали» быка (осла) в районе хвоста, чтоб не засыпал на ходу. Это его стимулировало… Вот мы тут часто будем на эти колья натыкаться.

 

Для аппетита

 

а почему?

 

ЧЧ из отряда археологов в процессе своих нескончаемых трудов находят то тут, то там всякие разности, которые обычно так и называют — археологические находки (иногда — артефакты). В основном это предметы: вещи, постройки, рисунки… Многие из них не очень-то понятны нам, теперешним. Правда, мы изобрели неплохой способ справляться с этой непонятностью: мы называем все такие предметы «культовыми» и откладываем в ящик с надписью «объяснено». Хотя что такое «культ» мы при этом не объясняем: считается, что это и «ежу понятно».

Непонятность их многогранна и разнообразна: что означают письмена и/или сами предметы, к какой культуре их можно было бы отнести, каковы связи между различными культурами и т.д. и т.п. Это — огромный слой человеческой деятельности, мы же здесь коснемся только одной непонятности: многие из предметов и явлений не соответствуют своему времени. И потому их можно было бы назвать “анахронизм” (от греч. ana-против и chronos-время), но и этот термин не очень подходит, поскольку его основное значение — «отнесение чего-либо не к тому времени, не к той эпохе». Мы же здесь будем встречаться главным образом с предметами и явлениями, датировка которых — то есть “отнесение ко времени” — достаточно надежна, но вот сами-то они туда — в это время — никак не “вписываются”. Разумеется, не вписываются они вовсе не во время, а лишь в ортодоксаль-ное представление об этом времени. Поэтому было бы лучше назвать их эдакими «анти-ортами» (от anti и orthodox – считающийся правильным, общепринятый, устоявшийся...), но, боюсь, это было бы слишком вычурно.

А потому будем пользоваться привычным словом анахронизм, не забывая, однако, о его «тутошнем» значении: «не соответствующий нашему представлению о данном времени». Таких анахронизмов накопилось — точнее, встретилось мне — довольно много. Часть их известна давно и широко: нефть в Месопотамии перегоняли 5 тысяч лет назад; механические молотилки, автоматические двери в храмах, автоматы для продажи святой воды известны в Египте более 3 тысяч лет назад; различные металлы потрясающей чистоты имели хождение во многих странах древности; немеркнущие краски древних предполагают глубокие познания в химии, иначе их просто не создать...

И тут возникает вопрос: если все это умели делать, почему не делали более широко? Почему все эти вещи встречаются скорее как игрушки, сувениры, некие безделушки, а не в качестве материала для повсеместного и широкого использования, как у нас сейчас например?

Ответа на этот вопрос пока нет.

Но есть высказывание «отца индийской нации» Мохандаса К. Ганди:

 «Дело не в том, что мы не знали как изобрести машины, но наши предки знали, что если мы будем к этому стремиться, мы станем рабами и утратим наш моральный облик. Поэтому после долгого размышления они решили, что мы должны делать только то, что мы можем сделать собственными руками и ногами».

 

Довольно странное заявление, правда? Но не стоит забывать, что во всем античном мире применение технических изобретений на практике — то есть само направление мысли в сторону техническую, инженерную — считалось постыдным; и даже древнегреческий бог Гефест — покровитель кузнецов и ремесленников, и сам Великий Мастеровой, выковавший из нержавеющей стали шлем Гераклу, щит Ахиллу, доспехи Мемнону, создавший молот и надувные меха, работающие от водяного колеса, изготовлявший «дев неутомимых, железных дев-рабынь» — даже он считался как бы “богом второго сорта”, во всем пантеоне он — всегда в конце, всегда последний, прислуживает остальным богам за столом на пирах…

Это кажется алогичным. Ну зачем же, право, отказываться от машин!? Ведь они помогают в работе, в создании домов, плотин, дорог и бог знает чего еще — в конечном итоге в создании более приятных условий обитания. Помните, в предыдущей главе мы как раз отложили в наш чулан эту мысль: наша цивилизация основана на технических средствах поддержания среды обитания. Так зачем же от этого отказываться!?

Дело в том, что у этой медали есть и обратная сторона. Вы только допустите на мгновенье, что электричество по каким-то причинам исчезло — скажем, на неделю. Вместе с ним исчезнет вода, обогрев, холодильники, лифты, транспорт, медицинская помощь... Куда вы, к примеру, пойдете по малой нужде (а нужды ведь бывают не только малыми)? Ясно, вниз с 22-го этажа под соседний кустик… и встретите там остальных 2660 жильцов из 600 квартир вашего дома… И недели — всего одной недели! — будет вполне достаточно для развития мощнейших эпидемий, результатом которых будут вымершие города...

То есть такие цивилизации, как наша — технократические, основанные на технических средствах поддержания среды обитания — весьма неустойчивы и даже не слишком большие катаклизмы способны их уничтожить. Не человечество уничтожить, нет: люди останутся — в деревнях, небольших городках, не так сильно зависящих от технического обеспечения. Но ядро цивилизации — а именно в больших городах сконцентрированы основные производства этих самых технических средств поддержания среды, да и соответствующие «мозги» тоже — ядро погибнет. И выжившим людям придется снова долго карабкаться по ступеням познания, чтобы подняться на уже когда-то достигнутый уровень.

Помните, мы отмечали, что такой человек, как мы с Вами — не питекантроп или неандерталец, нет! точно такой же, как мы — существует на нашей планете 40 – 50 тысяч лет. Последние 6 тысяч из этих сорока («наша цивилизация») нам более или менее хорошо известны, в предыдущих главах мы прошли по этим тропкам подъема от первобытного каменного века к бронзовому, потом к железному и наконец к нашему — компьютерно-генетико-космическому. И вот стоим мы — «венец Творения», «человек Разумный», как мы себя величаем — посередь этого космического века, и наплодили мы на своей планете столько складов с бактериологическим, химическим, ядерным оружием, что одного случайного попадания метеорита (я уж не говорю бомбы) или молнии, или просто землетрясения вблизи будет достаточно для нового старта — снова от каменного века начиная.

А могут ведь быть причины и «попроще», их хорошо сформулировал американский метеоролог Луис Баттан: «Одно из двух: или люди сделают так, что в воздухе станет меньше дыма, или дым сделает так, что на Земле станет меньше людей». Или более образно, словами Абуталиба: «Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки».

 

Но, значит, люди могли пройти этот путь раз пять-шесть…

И, похоже, действительно проходили.

Так что не будем спешить называть слова Ганди глупостью.

А лучше задумаемся над «несуразностями»

 

Культ

 

Однако до перехода непосредственно к «теме», все-таки нужно бы уточнить термин «культ», ибо в этой главе он будет встречаться часто. Так что же конкретно мы понимаем под этим термином, который и «ежу понятен»? Ну, наверное, прежде всего религия, хотя бы наша родимая, христианская (точнее, православная, поскольку христианство тоже имеет ряд ветвей и ветви эти существенно различаются). Конечно, религия – культ: мы поклоняемся Богу, мы признаемся ему в своих грехах (исповедуемся) и просим его грехи эти простить…

Но с культа ли она начиналась, религия? Или она стала культом потом? И вся ли она есть культ? Мой дед (Николай Семенович Троицкий) был в религии человеком весьма подкованным (он в 1872 году закончил Московскую Духовную Академию, а это заведение в те времена — да и поныне тоже — дает образование капитальное и основательное) и хотя работать непосредственно священником ему не пришлось (половину своей долгой жизни он был преподавателем в Смоленске, в семинарии и гимназии одновременно, вторую — директором банка там же, эта должность в те времена была выборной и его три десятка лет на нее избирали), о религии он задумывался всю жизнь (и даже дважды предлагал руководству Епархии проекты пересмотра существующего церковного уклада) и задумки свои записывал в огромные амбарные книги. После него осталось 13 таких книжищ, их отредактировал и привел в «читабельное» состояние мой отец, Мстислав Николаевич. Нужная нам здесь глава называется «Эволюция Христианства». Просмотрите ее, мне это представляется довольно интересным, особенно в устах человека столь подкованного в религиозных вопросах и, безусловно, верующего.

 

…Каждое время создает свои идеи. Идеи имеют собственную жизнь. Если их рассматривать, то совершенно безразлично был ли у них свой смертный, концентрирующий выразитель.

Так и с идеями христианства. Их не следует смешивать с культом. Культ – первооснова иудейства. Из иудейства выросли и христианские идеи. Но культы ветшают и сменяют друг друга. Сам по себе культ мертв. Он не делает человека лучше и ничего в нем не меняет. Нравственность вечна. Ее идеи могут изменять природную сущность человека.

Если представить себе, что людей в мире осталось всего двое, то и тогда при встрече они должны решить "что делать". Подать ли с любовью руку друг другу или этой же рукой заехать в физиономию, осуществляя право сильного.

Христианские идеи не предусматривали реформирования существовавших обстоятельств и уточнения кто кому должен навязывать свою волю. Круг этих идей был прост и ясен. Он определяет каких принципов придерживаться в общении между собою, то есть сводится исключительно к вопросам морали и нравственности.

Принципов этих не много.

·        Что хочешь испытать от людей, то делай им.

·        Относись с любовью и милосердием. Распространяй эту любовь и на врага.

·        Не отвечай на зло насилием. Ударившему тебя подставь и другую щеку.

·        Если человек грешен, прости ему, прояви смирение и не гордись этим.

·        Нуждающемуся помоги, отдай последнее и сделай так, чтобы помощь твоя была тайной.

·        Старайся не стяжать имущества, оно опасно для души человека и искажает отношения людей.

·        И к богатому не применяй насилия. Исправить его труднее, чем провести груженого верблюда через Иерусалимские ворота, называемые "Игольное Ухо". Верблюда достаточно разгрузить. Богатому нужно помочь найти силы в себе самом, чтобы отрешиться от привычек стяжания и себялюбия. Тогда и он станет как все, то есть равен с остальными, как равны братья.

 

Вот, собственно, и все главные принципы христианства. В них нет ничего, что нельзя обнаружить в богатейших недрах израильских ересей.

Для удобства обращения с этими идеями их нужно было кому-то приписать, равно человеку или мифу, живому или созданному воображением и необходимостью. Присваиваем же мы какой-нибудь "ананьевской культуре" имя соседней с ракопками деревни. С таким же успехом и новому циклу идей могло быть присвоено любое имя, оказавшееся ближе по календарю.

 

Первые последователи.

У них не было ничего, кроме основных принципов христианства и желания так изменить свою натуру, чтобы из новой ее сущности сами собой вытекали поступки, согласные с этими принципами. У них не было храмов, священнослужителей, монашества, изображений Бога, установленного и регламентированного культа, не было и богослужебных книг. Все это не вытекает как следствие из принципов христианства, а поэтому совершенно не нужно.

Первые последователи не ставили себе целью изменение окружающей действительности и ограничивались кругом человеческих взаимоотношений, то есть вопросами морали и нравственности. Они сохраняли свои звания и занятия, вели свою привычную жизнь, стараясь согласовывать свои поступки с новой моралью.

Приходили на собрания общины и тогда делались все равны, вместе осуществляли трапезу и делились имуществом. Каждый свободен был говорить поучение и пророчествовать.

Как стоящие у самого дерева не могут видеть его целиком и с разных сторон, так и первые последователи, находясь у истоков учения, еще не охватывали его целиком и не представляли полностью его значения. Они отражали свет самой личности создателя этого учения (если он был) или самого учения, создаваемого ими, если этого единоличного создателя не существовало.

Вокруг был мир, построенный на воздаянии злом за зло. Формула "око за око и зуб за зуб" была не только израильской. Насилие и пренебрежение к человеческой личности лежало в основе всех слоев общества и всех существовавших вокруг государственных формаций. В этой обстановке новая мораль, сформулированная под названием христианства, была необычна и являлась тем светом, который не только озарил мир, но и привел к переоценке его оснований.

 

Вторые последователи

находились уже на известной дистанции от начала событий и с этого расстояния многое в новом учении казалось недостаточным и требующим пополнения.

Трудно воспринималось это новое учение, начисто лишенное всяких внешних эффектов и требующее от своих адептов глубокой внутренней работы, перестраивающей привычную психологию, навыки и привычки.

В то же время было в нем что-то необычное и значительное. Если есть учение и это учение значительно по своему смыслу, то как же обойтись без его создателя? Он не только должен быть, но и должен возвышаться над людьми, как возвышается Бог, то есть так же, как возвышается его учение над господствующими вокруг понятиями. Но если он Бог, то и сам он, и его житие, и его учение святы.

В таком случае все обстоятельства должны быть изложены в книгах, отражающих и сохраняющих на века величие как создателя, так и его учения. Для книг этих - Евангелий, излагающих биографию, деятельность и учение Христа - к моменту их составления не было ни объективных документов, ни живых свидетелей начала событий. Ничего, кроме преданий, легенд, рассказов и слухов разной степени достоверности и вероятности, не могло быть положено в основание этих книг. Имела ли данная легенда место в таком виде, другом виде, или не имела места в действительности - представлялось на усмотрение составителя. Да это, собственно, было и несущественно, потому что сами Евангелия служили не столько идее улучшения человека, сколько идее обожествления личности Создателя христианства.

Если есть Бог, то должен быть и какой-то ритуал служения ему, тем более, что многие из вторых последователей не сделались христианами, а родились ими. Вновь обращенный знает, от чего он отправился и к чему пришел. Для рожденного в религии она привычна, обыденна и тем более должна быть отлита в определенные формы и обычаи, то есть ритуал. Существование ритуала и его дальнейшее усложнение предполагают, что должны быть и лица, его особо хорошо знающие, а потому и незаменимые при отправлении богослужения. Создается и выделяется группа лиц – священнослужителей, для которых богослужение - специальность. В силу своих знаний и исполняемых обязанностей они как бы стоят "ближе" к Богу, голос их скорее до него доходит, потому что они твердо знают когда и какие молитвы должны быть вознесены. С одной стороны они становятся как бы фаворитами Бога, с другой делаются обязательными посредниками, без содействия которых общение с Богом простого человека затруднено.

Созданную специальную категорию священнослужителей нужно кормить. Очевидно, тот, кто делает это лучше, имеет преимущество перед тем, кто эту обязанность не может выполнить хорошо, то есть имущий оказывается как бы ближе к Богу, чем неимущий, по крайней мере содействие ему оказывается большее.

Вторые последователи пришли к обожествлению создателя учения, созданию священных книг, ритуала служения Богу и специалистов по технике служения.

То есть учение о том, что нужно изменить в себе самом, своих понятиях и поступках для того, чтобы отношения между людьми соответствовали принципам христианства, заменилось учением о том, кто, какими словами и с помощью каких специалистов должен и может служить божеству.

Создатель учения превращен в Бога, тот самый создатель, о самом существовании которого нет ни единодушного мнения, ни подтверждающих документов.

 

Третьи последователи

отстояли от первоначальных событий на еще большей дистанции. Взгляд их был похож на взгляд смотрящего с высокой горы, когда истоки слабо или вовсе неразличимы и только большие, масштабные несообразности останавливают взгляд.

Им трудно было понять, почему каким-нибудь Зевсам или Астартам посвящены красивые и величественные сооружения с богатой обстановкой, а их Бог, который неизмеримо выше, не имеет своего угла. Почему всем известно где поклоняться эллинскому или восточному божеству и где по дымящимся внутренностям жертвенного козла можно прозреть свою судьбу, а где поклоняться своему великому христианскому Богу - нужно спрашивать, и не всякий еще и знает! Мысль была проста, ясна и логична. Если есть Бог, то должен быть и дом его - храм, посвященный его имени. Бог всеобъемлющ и вездесущ, следовательно, и храмы его должны быть повсеместно.

По своему виду и оснащению храмы должны быть достойны его величия. Было совершенно очевидно, что чем богаче и величественнее храм, тем больше он останавливает внимание, тем сильнее его воздействие и больше последователей он привлекает. Здания храмов становятся обязательным местом богослужения и культа. Культ отправляется священнослужителями. Они превращаются в пастырей. Миряне, ранее бывшие равноправными "братьями во Христе", делаются опекаемой паствой. У священнослужителей появляются свои собственные, чисто профессиональные интересы. Они состоят в укреплении своего положения, усилении собственного значения, превращении своего простого старшинства "по умению" во власть над душами, умами, судьбами и имуществами.

Путь для этого был совершенно определенный: увеличение значения и богатства церкви, то есть самих храмов, усиление благолепия, таинственной символики и театральности отправляемого культа, установление незыблемых правил, законов и обычаев, устранение и осуждение тех, кто может думать иначе.

Священнослужители объединялись по территориальному признаку, избирали старших, называя их епископами, призванными руководить остальными, согласовывать их действия и решать главную задачу - усиление централизации управления церковью. Во имя этой централизации происходили собрания при епископах, на которых решались, принимались и вводились в действие правила, предписания и ограничения. На этих собраниях первенство и значимость имел не тот, кто зашел дальше в перестройке своей морали в соответствии с принципами христианства, а тот, кто проявлял больше ловкости, находчивости, энергии и умственного насилия в построении неисчислимых силлогизмов, доказывая то, что ему самому - а вовсе не Христу - казалось важным и полезным.

Третий слой последователей оставил после себя бесчисленные храмы, богатство которых росло. Централизованную группу священнослужителей, взявших в свои руки право определять что нужно и что не нужно для спасения человека. Религию, построенную на обычаях, форме, правилах, ограничениях, постановлениях и догмах с обязательными словами молитв, торжественными гимнами и литаниями, в которых нельзя изменять ни одного слова.

Все это не только далеко от основных принципов христианства, но и вовсе из них не вытекает. Правда, никто этих принципов прямо и не отрицал, и не изменял. В священных книгах – Евангелиях – они изложены. Просто молчаливо считалось исполнение их желательным, но принималось во внимание, что процесс этот не из моментальных и поэтому излишне задерживаться у него и ставить его во главу угла преждев-ременно и не нужно. Более существенными казались другие вопросы, далеко уводящие от исправления человеческой морали и первоначальным учением совершенно не предусмотренные. К таким вопросам принадлежала и попытка третьего слоя последователей создать ортодоксальную религию на базе принципов христианства.

И здесь, на этом этапе, не могла не сказаться разница в отношении к тому, кто жертвовал на построение храма одну драхму, и тому, кто жертвовал их тысячи. Вновь тот, кто имеет больше, оказывался в привилегированном положении и стоял как бы ближе к Богу. Во всяком случае, занимал в общине более видное положение и получал большее содействие со стороны клира. Степень его внутренней перестройки в со-ответствии с принципами христианства оказывалась делом второстепенным.

 

Четвертый слой последователей

получил в наследство организованную религию, распространявшуюся от Тигра и Евфрата до Испании, с храмами, священнослужителями, текстами богослужений, священными книгами и идеей централизации.

В этом сложном организме первоначальные христианские идеи, направленные на улучшение человеческой морали, были незначительной частью. Как яркие разноцветные и драгоценные камешки, они были проглочены огромной эллински-языческой птицей, но и проглоченные сохраняли свой цвет и ценность. Они не растворились и не пропали в этом совершенно чуждом для них организме. Но не они определяли сущ-ность и направление развития церкви.

Внутренняя логика развития человеческих идей управляла делом. И логика эта вела не к любви и прощению, а дальнейшему ужесточению и нетерпимости. Время захлестывалось волной всевозможных толкований, учений, разъяснений, разночтений и ересей, которые тоже желали главенствовать и захватить привилегированное положение. Первоначальная христианская оценка человека в зависимости от состояния его морали, его заслуг перед общиной и его готовности служить ближнему сейчас была совсем ни к чему. Время ценило другое: способность обосновать нетерпимость, умение хитроумно обличить и загнать конкурента в еретики, верность хозяину, умение достигнуть желаемого, не проявляя излишней принципиальности в выборе средств.

В борьбе различных религиозных групп за власть и главенство в Церкви преимущество было за проявивишими наибольшую нетерпимость. Победила та группировка, которая добилась признания, что тот не христианин, кто не признает сформулированного учения, не покорен постановлениям, не признает святости и непреложности Церкви, клира, культа и утвержденных книг.

Достаточно было малейшего противодействия одобренному церковной властью, чтобы подвергнуться репрессиям, хотя бы это было и не действием, а только мнением. Из-за оттенка в толковании достаточно дискуссионных идей приводилось в движение свежеиспеченное право власти на вечное отлучение от Церкви.

Оставалось еще одно: обосновать собственную непогрешимость. И это было сделано введением идеи аскетизма и умерщвления плоти.

Аскетизм не вытекает из законов жизни. Он не вытекает и из идей христианства - он им противоречит. Аскетизм эгоистичен, он не имеет никакого отношения к идее служения другим. Построение это чисто логическое. Если мирянин только часть времени и сил уделяет усовершенствованию себя и службе Богу, то аскет, уделяющий этому все силы, имеет неоспоримое преимущество. Следовательно, аскет-монах есть как бы христианин первого сорта, а мирянин - второго. Теперь достаточно было церковной администрации стать монахами, как их отличие от мирян еще более усугублялось и основа непогрешимости этой группы укреплялась.

Так и было сделано. Группа монашествующих поставляла также схимников, столпников, блаженных, изуверов, юродивых, кандидатов на канонизацию и совсем святых, то есть лиц особо необходимых, потому что они-то и считались тем крайним флангом, который еще исполнял первоначальные требования христианства.

Считалось, что аскеты-монахи не должны иметь имущества и прокормление их - дело собственного труда и забот. Каждому монаху в отдельности не рекомендовалось вручать земные блага и тем отвлекать его от служения Богу. Но группе их, объединенных в монастыри, можно было жертвовать: деньги, земли, леса, луга, лавки, промыслы, имущество, а в дальнейшем и человеческие души в виде крепостных крестьян – таких же христиан, как они сами. Более того, такие пожертвования были богоугодными, то есть считались вполне совместимыми с христианской моралью и учением. И вновь жертвующий больше имел преимущества, был как бы ближе к Богу. В случае собственного пострижения в монахи он легче продвигался к высоким постам. Во всяком случае пользовался большим почетом и получал большее содействие.

Жестокая и беспощадная борьба ортодоксальной Церкви со всяким инакомыслием была не единственным методом расширения своего влияния. Весьма существенным был метод поглощения и растворения в своем официальном учении чужих обрядов, обычаев и суеверий. Языческие порядки не уничтожались, чаще они просто объявлялись христианскими. Мощной струей вливались, узаконивались и окружались святостью обычаи и идеи, не имеющие никакой связи с христианством в его первоначальном виде. Это - поминовение умерших, поминальные трапезы - тризны, ангелы и архангелы, черти, демоны и духи, идолы в своем скульптурном или рисованном виде, сонм вспомогательных богов, возводимых в ранг святых, то есть божьих помощников и ходатаев по частным вопросам.

Ни одно государство не могло и не собиралось принимать идеи Христа в их первоначальном виде как религию государственную. Но в той степени искажения, которая была достигнута теперь - дело обстояло совсем иначе. К этому времени отчетливо определилась монархическая структура новой религии, полное отсутствие в ней демократического и республиканского духа, не было и нетерпимости к имущим. Все это было приемлемо с точки зрения государства. Всякое государство заинтересовано в усилении своей полицейской осведомленности и власти. И с этой стороны структура Церкви была на высоте. Священник и его штат не только знали каждого прихожанина лично, но и могли контролировать и направлять его деятельность.

Церковь постепенно сползала с позиции исключительно духовного руководства на положение политической партии, и с этой стороны государству выгоднее было иметь ее "за", а не "против". Централизация управления Церкви, сведенная к одному лицу в пределах огромного региона, также вполне отвечала интересам государства. Увеличение порядка, покорности и консерватизм, сопутствующие централизации, можно было только приветствовать. Оставалось решить один вопрос о возможности компромисса с властью. Но и этот вопрос нашел свое благополучное решение.

"Рыба", которая символизировала христианство, не была исключением в судьбе человеческих идей и тоже изменяться начинала с головы. Чем ближе к "голове", тем большее значение приобретают не внутреннее состояние морали и степень ее близости к первоначальным идеям, а вопросы сохранения и приумножения уже достигнутого. Чем выше было иерархическое положение служителя Церкви, тем труднее было попасть на это место человеку независимому, принципиальному, талантливому и непреклонному. Как правило, попадали наиболее удобные, готовые многим поступиться, чтобы сохранить занятую позицию. В этих условиях уже не было и речи о нетерпимости по отношению к властям и компромисс был не только возможен, но и неизбежен.

Нетерпимость была обращена в другую сторону и направлена исключительно на инакомыслящих, то есть конкурирующих. И здесь позиции Церкви и государства полностью совпадали. Оставалось только протянуть друг другу руки.

Четвертый слой последователей оставил после себя синкретическую религию, построенную по принципу лоскутного одеяла - из различных элементов: восточных, эллинских, древнееврейских, языческих, философских, исторических, теологических со сложной теорией из произвольных допущений, заимствований и софистики. Религию, поступившую на службу государственной власти, религию зависимую, принявшую на себя полицейские функции и необходимость освящать весь набор действий этой власти. Религию, разбавленную идолопоклонством, с  иконами, статуями, святыми, демонами, серафимами и херувимами, языческими обрядами, чуждой пышностью, аскетизмом и монашеством. Рели-гию, в которой строго регламентированы все части: служебные книги, молитвы, гимны, напевы, тексты, одежда служителей, их движения и произносимые слова, внешний декорум храма, таинства, символика, дни и часы обязательного обращения к Богу. Религию, где нет места думающему иначе, чем указано, но есть преследование его. Где достаточно просто заявить о признании ценностей первоначального христианства - и никому не будет больше дела до истиного состояния морали и нравственности неофита.

 

Пятый слой последователей

вступил в период, где созидать было, собственно, нечего. Кульминационный пункт пройден. Здание построено. Остается - пользоваться им. Самому же зданию – ветшать, доживать и разлагаться.

Религия, ссылавшаяся на Христа и носившая его имя, спокойно служила государству, освящая его насилия, прибавляя к ним свои, накапливая богатства, забывая о первоначальных принципах и не руководясь ими. Хорошо упитанный, свободный от вшей, грязи, холода и страданий, ничем не собирающийся рисковать лично, священнослужитель отправляет богослужение. Он призывает к массовому убийству, войне и истреблению во имя сохранения того порядка вещей, при котором его жизнь и жизнь его покровителей удовлетворительна.

В это же время по другую сторону фронта другой служитель того же "Господа", но уже во имя своего "царя и отечества" пытается втравить в бойню и истребление таких же христиан и служит молебен о даровании побед "христолюбивому воинству", в состав которого сам он не входит.

Сложилось парадоксальное положение, когда объединившийся с имущими служитель должен, опираясь на Евангелие, внушать неимущему понятия о ничтожестве земных благ. Сам имущий имеет возможность по воскресеньям читать Евангелие, умиляясь моральной высотой первоначального учения. С понедельника до следующего воскресенья он будет проявлять все черты, необходимые для противоположного: стяжания, обмана и притеснения. И при всем том он числится достаточно хорошим христианином, потому что соблюдает пост, ходит к обедне, не пропускает исповеди и на пути в церковь правильно распределяет милостыню: в медном исчислении - нищим, в серебряном и золотом - храму.

Этим же слоем последователей была создана идея "благая цель оправдывает средства". И тогда все средства стали хороши и допустимы в интересах религии: вражда, провокации, доносы, сыск, инквизиция тайная и явная, костры для неугодных, пылающие срубы для раскольников, казни, тюрьмы и пытки, возглавляемые государством и самой Церковью, крестовые походы, войны, борьба за власть, бесконечная приспособляемость ко всякой господствующей силе, моральная и материальная защита всякой реакции.

 

Остается одно - сопоставить идеи первоначального христианства с той практикой, которая была оформлена под именем христианства трудами последователей учения.

 

Что посеяно

Что выросло

 

 

1. Великая простота и непосредственность учения.

1. Сложная, отвлеченная теологическая система.

2. Попытка улучшения человека путем работы каждого над изменением своей морали.

2. Попытка улучшения человека путем соблюдения внеш-них форм религии.

3. Улучшение морали и общения - единственная цель.

3. Улучшение желательно, но не является ни главной, ни единственной целью.

4. Перспектива объединения в общество, связанное властью любви, где побеждают кротостью.

4  Общество правовых учреждений, где побеждают органи-зованным насилием.

5. Одна из многих израильских сект.

5. Мировая, вненациональная религия.

6. Добровольная община единомышленников, демократич-ная в своей основе и обиходе.

6. Строго централизованная церковная система, монархиче-ская по своему построению.

7. Деятельность в пользу неимущих.

7. Деятельность в пользу имущих.

8. Отказ от насилия даже по отношению к врагу.

8. Все виды насилия допустимы, если ведут к благой цели. Благость цели определяется применяющим насилие.

9. Бесконечное терпение.

9. Крайняя нетерпимость.

10. Никаких следов Христологии.

10. Полное обожествление Христа.

11. Не нужны: храмы, священники, богослужебные книги, культ, ритуал, иконы, аскетизм и мо-нашество.

11. Эти элементы - основа построения системы.

12. Монотеизм.

12. Политеизм.

13. В общине каждый свободен, равен со всеми и может об-ращаться к Богу своими словами.

13. Имущественное и правовое неравенство – закон. Ни од-но слово установленного ритуала не может быть изменено. Каждому случаю - свой текст.

14. Нужно воздерживаться от стяжания, оно опасно.

14. Свобода стяжания как для отдельных лиц, так и для са-мой Церкви.

15. Идеи, непригодные в качестве государственной религии и осуждающие насилие власти.

15. Система, пригодная как государственная религия, одоб-ряющая и освящающая все меры власти.

 

Если сравнить теперь "что посеяно" и "что выросло" - увидим два диаметрально противоположных учения, прикрытых названием "христианство". Первое из них носит это имя, имея на то моральное и историческое право. Второе не только христианством, но и искажением его признать нельзя. Это особое, реакционное ортодоксальное учение, хорошо приспособленное для насилия и плохо подкрашенное под вид христианства. Это классический пример как не отрицая идеи прямо, проявляя ловкость и беспринципность, можно отступлениями, изменениями и иска-жениями обратить ее в свою противоположность.

 

Но не общая ли это судьба человеческих идей и заблуждений?

Сначала - энтузиазм. Люди служат идее. За нее умирают. Свет ее ярок. Число сторонников медленно растет. Приходят лучшие.

Потом - период признания. Теперь идея начинает служить людям. Умирать за нее не нужно, но в нее еще верят. Свет достаточен. Число сторонников растет быстро. Приходят и не лучшие.

Затем наступает время оскудения и искривления. Быть сторонником становится выгодно. Число их растет лавинообразно. Теперь не верят - озабочены, как доить. Свет вполнакала. Приходят всякие.

Последнее - период разложения. Идея служит только для декларации, карьеры, кормления и успеха. Сторонников масса. Приходят худшие. Лучшие сторонятся. В недрах зарождается новая идея, которая подобно грозе должна очистить загнившую обстановку.

 

А ниже — примечания отца:

Когда из недр амбарных книг, со страниц, исписанных вдоль, поперек и наискось, из неразличимого частокола торопливых каракулей стала выявляться "эволюция христианства", первое впечатление было совершенно однозначным. Чистой воды атеизм. Несколько неожиданный, но неоспоримый.

Впрочем, не такой уж и неожиданный. Еще Помяловский отмечал, что духовные учебные заведения нередко формировали "рясофорных" и не рясофорных атеистов. А Николай был не только современником Помяловского, но и учился в те же годы и в той же самой дореформенной Бурсе…

…Церковная служба в тех формах, к которым она пришла в последнюю тысячу лет, не имеет ничего общего с самим христианским учением. Все детали службы не вытекают как следствие из первоначальных идей, а являются формой и видимостью. Своей театральностью, пышностью и необычностью служба рассчитана захватить людей.

Но объективная оценка церковной службы не может проходить мимо ее достоинств. Без этого трудно понять и объяснить ее исключительную живучесть.

Служба совершается в особых и совсем необычных помещениях, отличающихся от обстановки повседневной жизни. Служба не была привычной обыденностью, так как осуществлялась эпизодически. Она отрывала от каждодневных занятий и поэтому вносила в жизнь элемент праздничности и развлечения.

Обстановка торжественности, чистоты и нарядности заставляла готовиться к ней и выходить из состояния затрапезности. Служба производилась в окружении практически ненужных вещей и это воздействовало своей необычностью.

Свет падает из окон, затерянных где-то в высоте. Этот свет в сочетании с многоярусностью иконостаса заставляет поднимать глаза, смотреть выше, отрывать свой взор от затоптанного.

Эти обстоятельства рассчитаны на чувство возвышения над действительностью и отрыв от своих текущих дел.

Церковная служба приносила чувство облегчения подобно душевной бане, необходимость в которой каждый время от времени ощущает. Все это совершенно не мешает опять обрастать грязью и нисколько не приближает человека к христианству, то есть построению своей жизни по тем идеалам, которые в нем заложены.

Служили в солидных зданиях, казавшихся вечными, по ритуалу, мало изменяющемуся в пределах столетий. Это создавало чувство опоры, точно существует нечто постоянное, незыблемое, отличное от твоей преходящей жизни. Как стена, вдоль которой ты проходишь свой ничтожный путь, несоотносимый с ее протяженностью в пространстве и времени.

Посещение службы создавало успокоение, чувство выполненного долга, достаточную уверенность, что именно это эпизодическое, не требующее особых усилий посещение и пассивное участие и есть вполне достаточное и полное исполнение идей христианства. Поэтому и жить дальше можно, ничего не меняя в своем существовании и не ломая его.

В какой-то мере служба отстраняла и отвлекала от забот, неприятностей, горя, болезней, усталости и одиночества и тем самым как бы ослабляла их действие.

Если религия до сих пор жива, то это не заслуга ее философского тумана, не результат формальной и консервативной обрядности, а следствие тех общечеловеческих ценностей, которые заложены в ее поэтической части.

В эпоху, бедную восприятием и информацией, церковная служба вмещала в себя элементы театра, концерта и художественной выставки. Талантливым и великим художникам, архитекторам, композиторам и поэтам нужно было жить. Церковь хорошо платила. Они вкладывали свое вдохновение в ее здания, росписи, напевы и тексты. Не любовь к богу и его священнослужителям вложили архитекторы в храмы, перед которыми останавливаются в изумлении люди разных вер и безверия, всяких национальностей, убеждений и цвета кожи.

И видят люди в этих сооружениях не бога и религию, но вдохновенный талант и гармоническую красоту. Удивительная образность, поэтичность, богатство языка, сила чувства и таланта во многих священных текстах. Целый мир вдохновенных звуков в напевах, сопровождающих службу.

Нет во всем этом ничего ни от Бога, ни от надуманных религиозных концепций. Все это - часть общечеловеческой культуры, которая независимо от религии имеет собственную жизнь и никогда не будет ни отброшена, ни забыта.

Религия имеет три стороны: философскую, обрядовую и поэтическую.

Николай отрицал ее как философию, был совершенно равнодушен к ее формалистической обрядности, но находился в плену ее поэтического воздействия.

Одновременно он отдавал себе отчет, что многие из одолевавших его идей находятся в угрожающем противоречии с ортодоксальной господствующей мыслью. Они были несовместимы с его положением преподавателя духовного учебного заведения. Их нужно было скрывать. Прятать от власти, от публикации, от знакомых и членов семьи. Их нельзя было высказывать и приходилось беречь, как берегут тайну, возвращаясь к ней, когда об этом никто не знает. Когда можно, исключительно для себя, формулировать выводы по законам логики и причинной зависимости, не озираясь на городовых в мундирах и полицейских в рясах…

 

По-моему, это довольно яркий пример того, как первоначальные идеи, никакого отношения к культу не имеющие, превращаются именно в культ, то есть в «тупое», безоглядное поклонение и обожествление, за которым теряется и первоначальная суть, и вообще какой-либо смысл — остается только рекомендованная «жрецами» вера, бездумная и слепая.

Но интересно, что даже в этом случае, случае с религией — которая действительно есть культ, уж «культее» некуда — даже здесь не вся она культ. Есть в ней части, культом совершенно не являющиеся: этические и нравственные принципы поведения, которым нужно следовать; архитектурные и художественные достоинства строений (и, кстати, мест для них: места для храмов и монастырей выбирались просто изумительные; в епархиях ведь имелась специальная должность, на ней служил человек, в обязанности которого входил подбор и освящение мест для строительства, а церковь на своих должностях не держала абы кого, специалисты там были полноценные и без кавычек…); прекрасная музыка — эти части есть общее достояние нас, землян, и добыто оно выдающимися представителями подвида ЧЧ… И это вовсе не культ.

 

И в этом смысле многие существующие мифы, постройки и т.д., считающиеся культовыми, на мой взгляд таковыми не являются: им ведь никто не поклоняется (и не поклонялся), никто их не обожествляет, к ним нет «ту-пой» и слепой веры…

Поэтому давайте отложим в наш

Чулан:

культовыми мы будем (в этой книжке) называть только объекты и явления, которым поклоняются и которые обожествляют. Нет поклонения — нет культа.

 

 

Домой Оглавление Назад Дальше