Глава 4 - Жизнь

 

История живого

 

Второй из самых-самых вопросов этой главы — «откуда взялась жизнь на Земле». Ну и вообще, конечно, тоже — не только на Земле. И хотя вне Земли она нам пока неизвестна, теперь уже мало кто сомневается, что она там есть.

 

звездное родство

 

Почему же это «вдруг» перестали сомневаться? Ведь еще совсем недавно не просто сомневались, многие наотрез не признавали, а церковь и сейчас не сошла с этой позиции. Ну, на самом-то деле не «вдруг», конечно. Во-первых, и в древности многие придерживались взглядов о «множественности обитаемых миров», во-вторых, ЧЧ-то ведь не дремлют, они постоянно и неустанно что-то выковыривают из «черного ящика» тайн природы.

Конкретно в этой области большие сдвиги в извилинах начались после Миллеровского стеклянного шара, в котором «сварился алфавит жизни».

Но и до него ЧЧ наковыряли одну очень интересную штуку странное родство (по химическому составу) нас, человеков, не с «прахом земным», то есть силикатами, соединениями кремния (чего следовало бы ожидать исходя из библейских утверждений), а вовсе даже наоборот: со звездами и Вселенной. Какой самый распространенный элемент во Вселенной и звездах? Водород. И в нашем теле тоже: его там 63% от всех имеющихся атомов. А следующий? Во Вселенной — гелий, но он химически инертен, для тела нашего бесполезен… А за ним? Кислород — и в звездах, и в нас: у нас его 25.5% атомов. Дальше — углерод, опять и во Вселенной, и в нас — 9.5% атомов. Сле-дующий — неон, опять инертный, но за ним азот — и в звездах, и в нас — 1.4% атомов… Интересно, правда?

 

Мой дух, о ночь! как падший серафим

Признал родство с нетленной жизнью звездной

И, окрылен дыханием твоим,

Готов лететь над этой тайной бездной.

 

- так когда-то написал А.Фет…

 

Когда ЧЧ чесали свои разнокалиберные затылки над этим совпадением, мелькала, разумеется, мысль «а не случайно ли оно?». Но если бы совпадали один-два элемента, а тут все, да еще и подряд… Почему? Неужели уже тут, на уровне простых химических элементов, работает некое «божественное провидение»!?

Нет, конечно — скорее, наоборот. Распространенность разных атомов в космосе подчинена строгой закономерности: чем сложнее атом, тем труднее он образуется и тем реже встречается во Вселенной. Околонаучно: общее количество атомов каждого элемента падает с ростом его атомного номера. Поэтому водорода и гелия больше всего в космосе, а за ними идут именно кислород, углерод, азот... Так что их много не потому, что они «понадобились» для построения живого, наоборот — чего много, то и использовала «химическая эволюция». Как в каком-то современном шлягере: «я тебя слепила из того, что было, а потом что было, то и полюбила».

Родились две идеи, в околонаучном изложении звучащие так: Œ исходная элементная база для строительства как живого, так и неживого одна;  химическая эволюция способна рождать из этой элементной базы сложные молекулы.

Рано или поздно ЧЧ должны были наложить эти идеи на картину формирования галактик и звезд из «глобул» — об этой картине мы толковали во второй главе. И, разумеется, наложили — получилась «слоеная булочка»:

·        в центре глобулы идет разогрев и вся «элементная база» горит там синим пламенем; никаких сложных молекул родиться, конечно, не может;

·        подальше обязательно должен быть слой, в котором и температура, и плотность вещества как раз подходят для химической эволюции; тут должны бы образовываться сложные молекулы и создавать этакий космический «органический слой»;

·        еще дальше слишком холодно и мала плотность, это уже почти межзвездный вакуум и в нем, похоже, не до химической эволюции.

Стали оглядываться — а есть ли на самом деле такой «органический слой». Первый звоночек случился в 1969 году: в межзвездных радиоспектрах обнаружились линии муравьиного альдегида. Потом нашлись цианацетилен, древесный спирт, муравьиная кислота, уксусный альдегид, ацетонитрил… Короче говоря, «органические слои» в космосе стали реальностью — там теперь обнаружен практически весь «алфавит жизни». А картина стала простой — и захватывающей: галактики, звезды, планеты и жизнь рождаются одновременно, в результате единого процесса сжатия первоначальной глобулы. И «звездное родство» химического состава Космоса, Звезд и Жизни — не случайность, а следствие «единоутробности»: все они — дети единого грандиозного процесса… Это, кстати, легко и без натяжек объясняет и загадочную универсальность генетического кода: если жизнь рождалась из этой «Адамовой единоутробности», так иначе и быть не может, он просто обязан быть универсальным. Миллеровский стеклянный шар теперь разросся до размеров Вселенной…

(поскольку трактат-то у нас околонаучный, надо и околонаучно изложить: «…между эволюцией звезд и развитием живых организмов немало общего… наиболее резкое различие между двумя эволюциями — отсутствие у звезд конкуренции друг с другом, лишь на ранних этапах формирования звезд может пойти «спор» между их «зародышами» за рассеянное в космосе вещество… аналогии тут совсем не случайны. Биологическая эволюция есть продолжение общего эволюционного развития Вселенной, следствие его…»)

Неугомонные ЧЧ подсчитали сколько могло бы быть на планете типа Земли органики в конце такого процесса, то есть когда планета в основном уже сформировалась. При самых скромных допущениях получилось — 1000 тонн на каждый квадратный метр поверхности! И даже если перестраховаться и уменьшить цифру во много-много раз, например в миллион, все равно вывод — на качественном уровне — неизбежен: к моменту окончания формирования планета буквально напичкана органикой и для начала жизни нужно только «вдохнуть душу». И хотя мы не знаем пока, как это делается, похоже, что возникновение жизни так же неизбежно, как и возникновение галактик и звезд. Или словами Шкловского: «жизнь есть закономерный этап развития материи во Вселенной. Тем более это относится к разумной жизни».

Параллельно — и вполне естественно — возникла и еще одна мысль: а обязательна ли для возникновения жизни планета? Ведь если «органические пояса» Космоса так же напичканы органикой, как и планеты, то «вдохнуть душу» можно и там. К примеру, в кометах тоже обнаружен чуть ли не весь «алфавит жизни», и хотя пылинки и каменно-ледяные глыбы комет по нашим представлениям не выглядят самыми удобными «сборочными площадками» для создания организмов, наши-то представления могут быть сильно «зауженными», поскольку мы ничего кроме «планетной» жизни не знаем… Так что жизнь может существовать не только на планетах, принципиальных возражений против такого утверждения нет. А некоторые ученые и вовсе придерживаются взгляда, высказанного американским физиком Ф.Дайсоном на Бюраканском (Армения) симпозиуме: «…главная провинция жизни — не планеты, а кометы…»

Все это теперь уже достаточно надежно, многократно перепроверено, и может — по крайней мере в основных, принципиальных чертах — быть положено на полку «познано». Но момент «вдыхания души» остается пока непреодолимым камнем преткновения: вероятность того, что вот эта «кучка» может самопроизвольно организоваться в самовоспроизводящийся комплекс ничтожно, просто-таки чудовищно мала. (как выразился Дж.Бернал «картина одинокой молекулы ДНК на отмели первичного океана, производящей всю остальную жизнь, была бы еще менее правдоподобной, чем миф об Адаме и Еве в райском саду»).

На нашем уровне — качественном, уровне «понимания процесса» — вполне уместна оценка «невозможно».

Пилюлю чуть-чуть можно подсластить: поскольку Миллеровский шар теперь подобен Вселенной, то и время на «попытки» отведено вселенское; если монету подбросить тысячу раз, она примерно пятьсот раз выпадет «орлом», пятьсот — «решкой». Если бросать ее миллиард раз, однажды монета станет на ребро и удержится…

Однако такой механизм как-то не убеждает — по крайней мере меня. Как не случайно «звездное родство», так не должно быть случайным и «вдыхание души» — и механизм этот ЧЧ обязательно найдут…

 

Пожалуй, здесь уместно привести еще один взгляд на процесс «вдыхания души» — «коллективный» взгляд биологов и физиков. Приведу его очень сокращенно, только суть.

Классическая физика — в частности, ее закон энтропии — не допускала возможности возникновения жизни: «по отношению ко второму закону термодинамики явления жизни противоположны протеканию явлений в неживой природе», что в переводе на нормальный означает «в неживой природе в соответствии с законом возрастания энтропии все распадается, деградирует, рассеивается и остывает, а в живой — все как раз наоборот».

Когда физики влезли в микромир и познакомились с тамошними порядками, выяснилось, что энтропия к единичному объекту, каковыми являются атомы и молекулы, неприменима. То есть к живому (здесь под «живым» подразумеваются пока только одноклеточные) добавились еще два объекта из неживого, которые тоже «плевать хотели» на энтропию. Дальше — больше: оказалось, что эти простейшие неживые объекты тоже способны к эволюции, они «с удовольствием» усложняют свою структуру, если только при этом уменьшается их суммарная внутрення энергия (к примеру, вспомните об атомах кислорода и водорода, они резво объединяются в новую сущность — воду — и выделяют при этом энергию, то есть снижают внутреннюю энергию новой сущности). А потом усложняются еще и еще, пока это «энергетически выгодно» и пока не наступит некий «предел роста». Те же, кто забрел за этот предел, начинают распадаться, то есть делиться на кусочки, которые снова начинают путь усложнения…

Но… но ведь то же самое делает и клетка: она имеет определенный жизненный цикл (онтогенез называется), который сопровождается увеличением массы и сложности до какого-то предела, потом она прекращает рост и начинает делиться, затем дочерние клетки снова начинают путь усложнения.

«…интервалы времени, характеризующие бренность атомов и бренность организмов, различны по величине, но эти различия меньше, чем можно было бы думать, если бы в явлениях этих не было чего-то общего» — так писал Вернадский в 1931 году.

Процесс-то получается единый: каждый «единичный объект» проходит путь от самого простого состояния до самого сложного, потом делится (в физике это зовут делением ядра, в химии — реакцией разложения молекулы, в химии высокомолекулярных соединений — реакцией деполимеризации, в биологии — митозом живой клетки) и его «дети» начинают снова этот путь… Просто нам трудно было это все заметить: клетка проходит этот путь за дни, а то и часы (и поэтому мы узнали это уже давно), а атомы — за миллиарды лет, и нам это не видно…

Такие «единичные объекты» (атомы, молекулы, некоторые биополимеры, одноклеточные организмы…) являются развивающимися материальными системами, каждый со своей «биографией», со своими прошлым и будущим… и их предложено называть «симхион» (система единичная, материальная, историческая). И главный закон, которому подчинено поведение симхиона — его индивидуальное развитие во времени под знаком избавления от излишков внутренней энергии.

Временной путь симхиона на атомном уровне: гелий — младенец; железо — средних лет; уран — преклонный старец, который уже неустойчив и распадается. Роль естественного отбора здесь играет неустойчивость атомных ядер: она отбирает наиболее устойчивые — и потому во Вселенной так много элементов группы железа… Однако путь усложнения симхиона-атома чреват ловушками: при низких температурах (а таковые встречаются во Вселенной много чаще высоких) гораздо выгоднее (энергетически) объединиться в молекулы — и тогда путь данного симхиона-атома прерывается, происходит молекулярный синтез и дальше двигается уже симхион-молекула.

 

Выше — факты, подтвержденные наблюдениями; ниже — гипотезы, пока наблюдениями не подтвержденные.

 

Путь симхиона-молекулы тоже полон ловушек: зачастую гораздо выгоднее объединиться в некий надмолекулярный комплекс (биополимер, например), чем продолжать «расти» в прежнем виде. И на каком-то этапе такой симхион-комплекс превратится в протоклетку, которая тоже симхион, но уже подчиняющийся привычным законам эволюции живого. «…сейчас нет необходимости привлекать для решения проблемы божественное вмешательство или говорить о неприменимости физических законов к биологии» — так закончил эту тему профессор Д.С.Чернавский.

Подытожим картинку.

Клетка (в современном понимании безусловно «жизнь») живет, обменивается энергией с окружающей средой, растет и усложняется, дорастает до «предела роста», делится (давая жизнь потомству).

Симхион-молекула (в современном понимании безусловно «не-жизнь») не-живет, обменивается энергией с ок-ружающей средой, растет и усложняется, дорастает до «предела роста», делится (давая не-жизнь потомству).

Почувствуйте разницу.

 

Имеет «право на жизнь» и другой подход, философским базисом которого можно считать мысль, сформулированную еще Ф.Энгельсом: «…мир состоит не из готовых, законченных предметов, а представляет собой совокупность процессов, в которой предметы, кажущиеся неизменными, равно как и делаемые головой мысленные их снимки, понятия, находятся в беспрерывном изменении, то возникают, то уничтожаются…»

Применительно к обсуждаемому здесь ее сформулировал А.И.Опарин. Дело в том, что слаженная работа частей живого настолько хорошо и тонко «подогнана», что очень трудно поверить будто сначала «изготовились» эти части, а потом уж они объединились в единое целое — ну откуда они могли знать какими им следует быть? Вот из этого и исходил Опарин: «…не готовые части определили собой конструкцию и механизм работы целого, то есть клетки, а, наоборот, целое в своем развитии создало «целесообразность» своих частей… То есть функция породила структуру

И тогда следует считать, что самоорганизуется, существует и развивается во времени и в пространстве не какая-то конкретная структура, а процесс. Простейшим примером может служить химическая реакция: в ее ходе порождаются продукты, служащие катализаторами для следующей реакции, следующая реакция порождает новые продукты-катализаторы — и следующую реакцию… Все это происходит в достаточно ограниченной зоне реакции — и эта зона уже начинает отличаться от окружающей среды: в нее втягиваются вещества из этой окружающей среды, из нее туда выбрасываются другие вещества и тепло, «реактор» постепенно усложняется…

Такой реактор (по расчетам) очень неустойчив, он должен быстро прекратить свое существование. Но если он окажется внутри какой-либо ограниченной зоны — к примеру, внутри пузырька поверхностной пленки первичного океана, проще говоря внутри капельки этого океана, что очень вероятно: таких капелек должно было быть очень много — тогда другое дело, тогда он может существовать и усложняться очень долго. И тогда он вполне может претендовать на звание протоклетки. Эти идеи называются «эволюционный катализ».

Ну вот, со звездами мы породнились, теперь давайте еще заглянем и в наши представления об эволюции.

 

 

Эволюция

 

Прежде чем толковать об эволюции живого, давайте попытаемся взглянуть — «широко» и кратко, «одним взглядом» — на все это живое: а каково оно на нашей планете сейчас? Картинка получается неожиданная: настоящие «хозяева Земли» — крохотные, простенькие одноклеточные существа (Procaryota называются). Они населяют толщи почв, все водные бассейны (включая лужицы и капельки), воздух, нас самих — они вездесущи… Они создавали и создают месторождения полезных ископаемых, превращают останки других существ в материал для новой жизни, помогают нам переваривать пищу (и готовить ее тоже, кстати), они же убивают нас болезнями, насыщают атмосферу кислородом… Мы (то есть все многоклеточное население планеты) живем среди них как некие редкостные и экзотические атоллы в море настоящих трудяг биосферы… Большую часть истории Земли они великолепно обходились без нас, а вот мы без них обойтись не можем…

Надеюсь, это поможет оценить термин «царь природы».

 

Латинское слово evolvere означает «разворачивание», «раскручивание» чего-то вроде свитка — и вот оно-то и дало начало термину эволюция: разворачивание, раскручивание «ленты жизни». Лента оказалась поразительно широкой: каких только не обнаружилось соседей человека по планете! Как объяснить сходство и различия между ними? Откуда они берутся?

Поначалу предполагали, что живое может спонтанно возникать из неживого (греческий натуралист Анаксимандр, VI век до н.э.) В XVII веке итальянский натуралист Франциско Реди обнаружил, что черви возникают не из гнилого мяса, а из яиц, отложенных в мясе мухами — и этот мерзопакостный факт похоронил «спонтанную» теорию.

Параллельно существовала, разумеется, теория Творения: каждая тварь сотворена Создателем, как указано в Библии. Однако она изначально имела один дефект: в таком случае всякая тварь должна бы оставаться такой, какой ее сотворили, а это здорово противоречило наблюдениям — твари изменялись, иногда очень сильно.

Идея эволюции в нашем понимании этого термина — то есть что лента жизни раскручивается не абы как, а очень даже последовательно, каждое следующее существо происходит от предыдущего — вряд ли много моложе библейской. «Отцом» ее (на уровне философского мировоззрения) считается грек Эмпедокл, а «родителями» на уровне конкретного применения и осмысления — биологи XVIII века. Упомянем основных из них.

 

Прежде чем осмысливать «ленту жизни», нужно было ознакомиться с ее обитателями, то есть как-то классифицировать их, потому как просто запомнить все это бесчисленное множество совсем уж непосильно. Занимались этим многие (первую классификацию животных ввел еще Аристотель, а растений — Теофраст), но «итого» подвел швед Карл Линней (Carolus Linnaeus, 1707 – 1778, впоследствии он стал президентом шведской академии наук и его официальным именем стало Carl von Linne). С его систематикой нужно ознакомиться поближе, ибо она и ныне во многом действует (кто помнит из школьной или нешкольной биологии — проскакивайте мимо)..

 

В качестве основы своей классификации он принял вид, который рассматривал как реальную и «элементарную» единицу живой природы. Описал около 10 тысяч видов растений (более 1500 из них открыл сам) и 4200 видов животных. Близкие, похожие виды объединил в роды, сходные роды — в отряды, а отряды — в классы. К примеру, животный мир он делил на 6 классов: млекопитающие, птицы, гады (амфибии и рептилии), рыбы, насекомые, черви.

Для облегчения описания групп организмов разработал краткие и четкие определения («диагнозы») и ввел «бинарную номенклатуру» — название видов из двух слов, где первое обозначает название рода, второе – видовое название (пример: кошка домашняяя — Felis domestika, лев — Felis leo, тигр — Felis tigris). И хотя система оставалась — как и все предыдущие попытки — искусственной (о чем очень сожалел сам ее создатель, неоднократно подчеркивая, что система должна бы быть естественной, отражающей саму природу существ), она очень и очень помогла заинтересованным «объять необъятное».

Чуднó все же движется мысль: Линней верил в идеи Творения, считал, что виды сотворены Создателем и потому не меняются; а сама его система опровергала это все — ведь если виды сотворены однократно и не меняются, как же объяснить их сходство, по которому они и объединены в роды? И еще: именно он в своей системе впервые поместил человека в отряд приматов — вместе с обезьянами. Вы только вдумайтесь: это же в XVIII веке, когда «руководящая и направляющая» была всемогуща, когда для такого утверждения требовалось мужество Коперника или Джордано Бруно!

Хотя, с другой стороны, сама «руководящая и направляющая» сильно хитрила (как и всегда, впрочем): уж кому-кому, а ей-то известен был стих 18-19 из книги Экклезиаста

 

 

Француз Жорж Бюффон (Georges Louis Buffon, 1707 – 1788) оставил нам великую книгу «Historie Naturelle» об истории Земли и живых существ. И хотя он не сформулировал идей эволюции, в книге он прямо отмечал, что существа эти иногда изменяются и одни являются явными потомками других, своих предшественников. Теперь это называется «трансформизм». Кстати, в это течение многое внес Эразм Дарвин (Erasmus Darwin, 1721 – 1802), дед Чарльза Дарвина

(эксцентричный был джентльмен, дед Эразм. В карете своей устроил верхний свет, чтобы на ходу читать можно было, что в те времена выглядело, мягко говоря… Научные наблюдения и «размышлялки» излагал в виде поэм, как философы древности, что тоже мало добавляло серьезности его имиджу… Считал, что время от времени следует проводить совсем дикие эксперименты, из которых явно ничего не должно получиться – и подолгу играл на трубе перед своими тюльпанами, что уж совсем выглядело «того»… Но след в нашей жизни он оставил вполне ощутимый и серьезный).

 

Другой ЧЧ, Жан Ламарк (Jean Baptiste Pierre Antoine Lamarck, 1774 – 1829), начинал с учения в иезуитской школе, потом был солдатом, потом изучал медицину, ботанику, после чего стал профессором зоологии(!); у него есть работы по физике, метеорологии... Но все же главный его труд — «Philosophie zoologique» (1809) — был посвящен живому, в значительной части — изменчивости живого, которую он видел так: изменения в окружающей среде вызывают изменения в потребностях организма; изменения в потребностях вызывают изменения в поведенческих «привычках»; а изменения в привычках вызывают изменения в устройстве самого организма; раз появившись, эти измененияя в организме передаются потомству (поэтому часто воззрения Ламарка кратко формулируют «наследование нужных признаков» — но это потом, много позже; а во времена книги его называли «бесплодным мечтателем», и это — самое мягкое из выражений). Разработал Ламарк и новую классификацию животного мира, состоящую из 14 классов...

Чарльз Лайел (sir Charles Lyell, 1797 – 1975) вообще-то был геологом (он принадлежал к богатой семье и занимался всем этим в виде хобби) и, казалось бы, в этом «биологическом» списке ему не место. Но он в своем 3-томном труде «Principles of Geology» так основательно и точно обосновал геологические эпохи и относящиеся к ним ископаемые останки фауны и флоры, что через много лет книга эта очень помогла пониманию и принятию эволюционной теории Дарвина.

Ну, о Чарльзе Дарвине (Charles Robert Darwin, 1809 – 1882) и его заслугах известно много и хорошо, так что не будем тратить время.

Английского натуралиста Альфреда Валласа (Alfred Russel Wallace, 1823 – 1913, иногда в русской транскрипции пишут Уоллес) знают (по крайней мере у нас) почему-то мало, а между тем он самостоятельно — и одновременно с Чарльзом Дарвином — сформулировал теорию естественного отбора, а представляли они ее и вовсе вместе, на собрании Общества Линнея в Лондоне в 1858 году.

Принадлежал он к небогатым, образование получил минимальное. Но любовь к природе и наблюдательность постепенно вели его по тропке, которой шел и Дарвин. Подружился с энтомологом Генри Бейтом и два 22-летних парня, сложив свои скудные финансы, отправились в Бразилию. Четыре года он провел в джунглях Амазонки, собирая коллекции живого. На пути обратно попал в кораблекрушение, коллекция погибла... Поехал на Малайский архипелаг, следующие 8 лет собирал там коллекции, отправлял богатым людям и институтам в Англии, жил на это. Как и Дарвин, постоянно возил с собой книги Чарльза Лайела; как и Дарвина, его «не покидала мысль: как произошли виды?» — так он напишет в автобиографии. Узнал о Дарвине, написал; возникла небольшая и фрагментарная переписка (потом Дарвин подчеркивал, что свою работу над эволюционной теорией держал в секрете и не открывал)...

Вот так рождалась Эволюционная теория Дарвина. Общепринятое название.

Валласа – Дарвина — так хотелось бы назвать... (недавно [2005] в какой-то из передач каналов Discovery о жизни животных я с превеликим удовлетворением услышал голос комментатора: «…эволюционной теорией Дарвина-Валласа…». Ура!)

 

Все, конечно, знают основы дарвинизма, но все же напомним о «трех китах»: изменчивость — основа образования новых признаков и функций организма; наследственность — основа закрепления этих признаков в последующих особях; естественный отбор — основа отбора наиболее приспособленных организмов. Вот в результате действия этих «трех китов» и появлются на Земле новые виды.

 

Систематика Линнея и дарвинизм здорово помогли последующим ЧЧ хоть как-то разобраться в великом множестве живого. Однако довольно скоро они столкнулись с фактами, которых объяснить не могли.

Сначала выяснилось, что новые виды могут появляться и не «установленным» путем. В 1905 году Сергей Сергеевич Четвериков, тогда еще не генетик (ее просто не было), а энтомолог, сформулировал это так: группы животных одного вида в разных популяциях различны по количеству и если такие группы по численности малы, встреча их друг с другом маловероятна – группы становятся изолированными и постепенно начинают отличаться одна от другой – рождается новый вид.

С появлением генетики выяснилось, что приобретенные признаки по наследству не передаются; со вторым китом дарвинизма нужно было что-то делать.

В основе изменчивости по Дарвину лежат случайные мутации, а естественный отбор потом «сортирует» их: полезные закрепляет, вредные уничтожает, на бесполезные и безвредные не обращает внимания. Процесс этот весьма и весьма неспешен, а наблюдения показывали, что виды меняются гораздо быстрее, чем этот процесс мог бы обеспечить. Когда появились компьютеры, неугомонные ЧЧ разработали специальную программу и «прогнали» процесс. Вывод оказался неожиданным и для дарвинизма печальным: такой процесс не может обеспечить наблюдаемого разнообразия видов за всю историю существования планеты, причем длительности жизни планеты не хватает не чуточку, что можно было бы «списать» на ошибки или неточности в допущениях, нет, процесс требовал в сотни и тысячи раз большего времени, чем отпущено историей планеты. Первый кит дарвинизма — а вместе с ним и весь дарвинизм — требовал кардинального пересмотра...

Компьютерный расчет нынче моден и впечатляет, но всегда остается сомнение: «а все ли правильно предусмотрено в программе? Ведь программу-то все же делаем мы, люди»… Однако по части «первого кита» были и «не компьютерные» данные. Приведу описание одного.

 

«…в 1916 году из Гавайского зоопарка убежала пара австралийских кенгуру валлаби. Они обосновались на одном из островов, и сегодня (1983 год) их потомство насчитывает уже 60 поколений — несколько сотен голов. Но эти гавайские кенгуру значительно отличаются и по цвету, и по размерам от своих австралийских предков — они мельче и светлее… Причем произошли изменения не только внешние, но и внутренние: изменилась структура аминокислоты одного из ферментов печени — это помогло животным безопасно питаться ядовитыми растениями… Пока нет абсолютной уверенности в том, что произошла действительно эволюция — непонятно, как она могла произойти так быстро. Но, с другой стороны, нет и ни одной альтернативной гипотезы».

Пришлось смотреть на эволюцию попристальнее. В результате смотрения удалось подметить следующее.

 

Несколько страниц назад мы толковали о сукцессионных рядах: они довольно жестко задают условия кто рядом с кем и после кого может жить. Все жители увязаны в систему и каждому из них очень трудно измениться: живешь на голом камне, так там и живи, совершенствуйся — но только применительно к голому камню, поскольку соседние «ниши» уже заняты (то есть даже если и захочешь приспособиться к чему-то новому, будешь проигрывать в конкуренции, поскольку там-то уже сидят хорошо приспособившиеся). И совершенствование действительно идет: одни хорошо растут по голым известнякам, другие по голым гранитам… Происходит медленное «разделение труда» путем «мелких» изменений, улучшающих приспособленность внутри своей собственной ниши. Точно такая же схема работает и в мире животных: сиди, совершенствуйся, но не смей затрагивать интересы других в этой отла-женной системе!

То есть в нормальных, устоявшихся сообществах (а мы в основном наблюдаем именно такие, биологи их называют «заторможенные сообщества») эволюция идет очень медленно и как бы «вглубь», никакие резкие скачки «в сторону» не одобряются. И вот когда это разглядели, стало ясно: медленность такой эволюции — следствие внешних ограничений, а вовсе не свойство самой эволюции, как об этом принято было думать.

Теперь представим, что произошел сбой — и совсем не обязательно вселенская катастрофа, нет, к примеру просто необычно суровая зима. И проснувшиеся весной после зимней спячки жители с удивлением обнаруживают, что соседние ниши свободны: жившие там погибли, вымерзли. Тут-то и начинаются бурные преобразования: сверху, снизу и с боков никто не давит, сложившегося сообщества уже (и еще) нет, приспосабливайся и меняйся с такой скоростью, какую позволяет популяционно-генетический механизм (причем кто быстрее — тот и в выигрыше). А он, оказывается, позволяет меняться довольно быстро: у тлей, например, в эксперименте новый вид получали всего за полсотни поколений… Но этот же механизм хорошо и без натяжек объясняет и описанный выше случай с гавайскими кенгуру.

Есть еще одна вещь, с дарвинизмом прямо не связанная, да и вообще не очень «явная»: все причастные о ней вроде бы и знали, но как-то особо внимания не уделяли. Дело в том, что «общие воззрения» в этой области исходили из подспудно и молчаливо всеми принятой идеи очень-очень малой вероятности акта «вдыхания души». Другими словами, если уж это и случилось когда-то, то один-единственный раз, а потом все остальное эволюционировало уже из этого «первоорганизма». И, следовательно, был один «ствол» эволюции, от которого со временем отрастали «ветви», приведшие к современному разнообразию видов. Дарвинизм тоже «автоматически» включил в себя эти воззрения, а его адепты старательно отыскивали тот самый ствол…

И вот все причастные (в первую очередь биологи, конечно) молча это принимали, но счастливы от того не были. Во-первых, биологи понимали, что один-единственный вид не в состоянии создать устойчивую систему, то есть биосферу: она может существовать только как довольно сложная система взаимных связей между разными — именно разными, то есть выполняющими разные функции в этой самой системе — организмами, а также между ними и неживыми элементами окружения. Во-вторых, «общего ствола» найти никак не удавалось, несмотря на все старания. Даже если допустить «натяжки» в логических построениях и закрыть глаза на многие несоответствия, все равно получалось минимум три «ствола»: сине-зеленые водоросли, бактерии, грибы (для грибов даже специальная наука есть, микология называется); свести их вместе не удавалось никакими допущениями и натяжками — каждый из них, похоже, шел самостоятельно до самой «преджизни» (точнее сказать, от нее).

Получался не «ствол», а нечто вроде «кустарника»: много стволиков из разных «точек» преджизни. Но тогда выходит, что акт «вдыхания души» случался многократно… и вовсе он не такой уж невероятный… а может, он и сейчас время от времени случается? Но это в те времена была совсем уж крамола (впрочем, и в наши тоже)…

В 1942 группа авторов (под редакцией Джулиана Хаксли; Вавилов, Шмальгаузен, Тимофеев-Ресовский, Райт, Холдейн, Майр) издала труд «Новая систематика»: родилась «синтетическая теория эволюции»

Основные ее постулаты.

1.      наименьшая единица эволюции — популяция (а не особь, как это допускалось ранее);

2.      основной (или даже единственный) движущий фактор эволюции — естественный отбор случайных мутаций;

3.      эволюция носит дивергентный характер (то есть один вид может «ветвиться» и давать новые виды, но не наоборот);

4.      систематическая единица — вид, род… — должна иметь единственный корень (монофилетическое происхождение). Если в предках обнаруживается две ветви, такую единицу следует разделить;

5.      эволюция носит постепенный и длительный характер;

6.      поток генов возможен только внутри вида (отсюда определение вида как генетически целостной и замкнутой системы);

7.      эволюция возможна только внутри вида (это следует из предыдущего постулата);

8.      вид состоит из множества популяций;

9.      изменчивость носит случайный характер, а потому

10.  эволюция непредсказуема.

 

Теперь (только для желающих) давайте дадим слово ученому-эволюционисту Борису Михайловичу Медникову (МГУ).

Сейчас… считается более или менее общепринятой так называемая синтетическая теория эволюции, объединившая дарвинизм с классической генетикой…

…А синтетическая теория эволюции по-прежнему оказывается перед теми же нерешенными проблемами. И главная из них заключается в том, что виды изменяются явно быстрее, чем следует из нее. Еще быстрее формируются комплексы приспособительных признаков у подвидов и экологических форм — тех самых промежуточных ступеней на пути от вида к виду, которые возникают буквально у нас на глазах…

…Еще Дарвин различал два типа изменчивости: неопределенную и определенную. Неопределенная изменчивость характеризуется тремя «не»: она немассова (особи в популяции изменяются по-разному), неадекватна (один и тот же фактор вызывает изменение в разных направлениях) и неприспособительна (лишь случайно может повысить шансы на выживание изменившейся особи). Генетический механизм такой изменчивости мы уже хорошо знаем. Это мутации и генетические рекомбинации, возникающие при каждом слиянии половых клеток.

При определенной же изменчивости все наоборот: все особи в популяции изменяются направленно, в одну сторону, согласно вызвавшему их фактору, и этим изменениям легко приписать приспособительный характер. Например, многие млекопитающие, вырастая при низкой температуре, обретают густую шерсть, короткие ушные раковины и хвосты, нередко увеличиваются в размерах. Жаркий климат вызывает обратные изменения. Зайцы-беляки и белые куропатки белеют на зиму, люди на солнце покрываются загаром, многие растения в засуху и осенью сбрасывают листья.

Теперь такие изменения называют модификациями. Считается, что они ненаследственны. В условиях, отличающихся от нормальных, внешние признаки особей изменяются, чтобы повысить шансы на выживание. Восстановись нормальные условия, и модификация исчезнет. Если мутации (изменения генов) и рекомбинации (перетасовки генов) — основа эволюции, то модификации — результат эволюции, это нормальная реакция организма на изменяющиеся условия.

Такая общепринятая трактовка, переходящая из учебника в учебник, противопоставляющая мутацию и модификацию, модификацию и норму, всегда казалась сомнительной и уязвимой логически. В самом деле, что есть норма? Согласно этой трактовке, норма — это такой фенотип (итог развития организма, его внешний облик), который формируется в нормальных условиях. А что такое нормальные условия? По-видимому, такие, при которых развивается норма, а не отклонение от нее — модификация. Есть такая бабочка — Арашния левана-прорза, раньше их считали разными видами, но потом выяснилось, что если куколки зимуют при температуре ниже 2° С, из них выходит рыжая левана, а летние куколки дают темную форму — прорзу. Что здесь норма и что модификация? Да и то, и другое норма, но для разных условий существования.

Говорят, что норма наследуется, а модификация нет, наследуется только способность к ее возникновению в соответствующих условиях. А на самом деле не наследуется ни норма, ни модификация. Вообще не наследуется ни один признак, а лишь способность к его проявлению в фенотипе при данных условиях. Норма — лишь одна из модификаций, чаще всего встречающаяся, а то и просто описанная первой. И левана, и прорза — нормы, адаптивные нормы существования вида. Часто бывает и так, что постоянная норма одного вида оказывается модификацией или уродством другого.

Говоря языком кибернетики, каждый организм при рождении получает пакет генетических программ развития, из которых в данных конкретных условиях реализуется лишь одна. Она-то и является для данных условий нормой. Изменились условия — включается другая программа, порождающая норму для этих измененных условий…

…В двадцатые годы известный энтомолог Б. П. Уваров изучал два вида среднеазиатских саранчовых — стайную саранчу, наводящую по сие время страх на земледельцев (ее признаки: совершает массовые перелеты, особи темно-красного или почти черного цвета) и одиночную датскую (не мигрирует, не образует скоплений, особи зеленого цвета). Уварову пришлось ненадолго уехать, и садки с насекомыми он доверил лаборанту. Представьте гнев экспериментатора, когда он обнаружил по возращении, что саранчуки разных видов в садках перепутаны! Лаборант твердил одно: он-де не пересаживал насекомых, зеленая саранча сама превращалась в черную. К чести Уварова, он не уволил лаборанта, а проверил его наблюдения. Оказалось, что одиночная и стайная саранча — формы одного вида. Стоит повысить численность саранчуков в садке — и оседлая саранча превращается в перелетную, безобидная зеленая кобылка — в одну из библейских кар египетских. Все это происходит от простого созерцания собратьев по виду, даже через стекло…

…Итак, попробуем все высказанные положения свести в систему тезисов:

— ни один признак фенотипа не наследуется;

— наследуется лишь способность к воспроизведению признаков в данных конкретных условиях;

— как правило, организмы поливалентны, то есть наследуют не одну программу, а несколько, из которых реализуется в фенотипе лишь одна;

— поливалентность возникает или теряется в зависимости от условий за многие миллионы лет, передаваясь от вида к виду;

— именно наследование поливалентности плюс дивергенция (расщепление предкового вида на несколько видов-потомков) порождает гомологические ряды в наследственной изменчивости;

— способность к формированию нескольких фенотипов на базе одного генотипа возникает в результате продолжительного отбора — так же, как возникают сложные органы (например, глаз), которые не могут появиться скачкообразно;

— так как возникновение комплексов приспособительных, адаптивных признаков происходит за время, сравнимое с временем существования семейств, а то и отрядов, дилемма Холдейна снимается и нужда в нейтрализме отпадает;

— скачкообразно, на протяжении одного или немногих поколений, происходит не становление новой адаптивной программы, а активация старой;

— если отбор не поддерживает сохранность генетических программ других адаптивных норм, они постепенно теряются;

— на промежуточной стадии возможно частичное возвращение к старым нормам, порой в виде неприспособительных морфозов и уродств.

…Предвижу возражение: если эволюция использует только старые программы, законсервированные до поры в геномах, не значит ли это, что она когда-либо остановится, исчерпав запасы? Думаю, что нет. Наряду с реализацией «спящих» программ и потерей тех, которые оказываются невостребованными, тот же отбор непрерывно создает новые — для новых условий. Мы видим это своими глазами, наблюдая возникновение бактерий, устойчивых к антибиотикам; сорняков, насекомых, крыс, не боящихся ядов, и т. п. Члены биосферы приспосабливаются к господству человека, как когда-то приспосабливались к господству динозавров…

 

А теперь на эволюцию сильно влияет еще и «царь природы», то бишь «homo sapiens». В отличие от обычных царей, которые не только «могли» что-то менять, но еще и придерживались принципа осторожности, взятого от древних медиков («не навреди»), мы горазды просто менять, а там посмотрим… Примеров таких много, взглянем на один.

На острове Бали (Индонезия) решили избавиться от москитов (уж очень досаждали) и опрыскали жилища рыбаков ДДТ. Москиты сдохли. Вскоре начали дохнуть ящерицы (они, оказывается, питались в основном москитами и сдохли с голоду). Потом кошки (эти, оказывается, в основном ели ящериц). Когда кошки сдохли, появились несметные полчища крыс, а с ними чума… Применять снова ДДТ уже не решились, ре-шили завезти новых кошек. Срочно привезли много. Но как только кошка в погоне за крысой вспрыгивала на крышу, потолок… дома, крыша обрушивалась — оказалось, что после исчезновения ящериц развелось много термитов, они съели дерево балок в домах (дома и без кошек нача-ли рушиться)…

«Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…»

 

А тут еще и некоторые открытия подоспели:

— в 1938 году была поймана кистеперая рыба целакантус, которой «полагалось» исчезнуть 70 миллионов лет назад…

— моряки видели в Индийском океане животных, которые очень напоминают ихтиозавров… А один из известнейших современных зоологов, профессор Королевского института естествознания в Брюсселе Бернар Эйвельманс выпустил книгу «Гигантский морской змей», в которой приведены сотни примеров встреч с таинственными обитателями океанских глубин. Вот несколько историй:

В мае 1833 года канадские офицеры видели голову, похожую на змеиную, она «была высоко поднята над водой и то высовывалась далеко вперед, то откидывалась назад». В 1848 году некое загадочное существо зарисовали моряки английского корабля «Дедалус». С 1818 по 1848 год монстра видели 82 раза в разных районах океана. В 1915 году капитан немецкой подводной лодки докладывал, что после торпедирования английского парохода «Иберион», экипаж заметил огромное животное, которое билось в агонии. Его тело длиной 20 метров с ластами напоминало крокодила, точнее, доисторического ящера тилозавра. В 1947 году с чудовищем столкнулся пароход «Санта Клара». Тогда же у острова Ванкувер рыбак Джордж Зегерс видел недалеко от своей лодки голову монстра на длинной шее. «Два черных, как смоль, глаза смотрели пристально. Они крупно выступали на голове, как две булки. Я никогда не видел ничего подобного.»,- рассказывал рыбак. Некотрое время спустя на западном берегу острова нашли скелет чудовища длиной 12 метров. Голова его напоминала голову барана. В феврале 1950 года на том же Ванкувере, гуляя по берегу окена, судья Браун с женой и дочерью видел нового незнакомца примерно в 150 метрах от берега. «Его голова, похожая на голову змеи, поднималась над водой на полтора метра,— рассказывал Браун.— Вероятно, животное было очень крупным. Нам показалось, что оно посмотрело на нас, а затем погрузилось в воду. Плавало чудовище очень быстро, так как оно показалось вскоре уже метров за 300. Я видел животное три раза»... В декабре 1959 года рыбаки Дурбана видели целую стаю 10-метровых чудовищ — не менее 20 штук. В мае 1964 года «змея» с головой аллигатора видел экипаж рыболовного судна «Нью Бедфорд» в заливе Массачусетс…

Уже после выхода в свет работы Эйвельманса получены сообщения о встречах с таинственными обитателями океана в разных точках земного шара. Капитан Коуп видел в Калифорнийском заливе копию плезиозавра. Высокочувствительный сонар рыболовного судна «Майларк», промышлявшего в заливе Шелехова, нарисовал его точный профиль в апреле 1969 года. Наконец, в июле 1977 года в сети японского рыболовного траулера «Дзуйо Мару» попали останки чудовища длиной 10 метров. Его сфотографировали и выбросили в море, так как капитан боялся, что разлагающийся труп испортит улов. Рассмотрев снимки, японские ученые пришли к выводу, что на них изображен зверь, удивительно напоминающий мезозойского плезиозавра…

 

Существование всех этих «…завров» — факт. Для его объяснения предположить можно лишь два варианта: Œ «завры» вымерли не все, некоторые выжили. В этом случае по нашим современным представлениям их должно было выжить много, ибо единичные экземпляры не могут просуществовать миллионы лет, для этого нужна устойчивая популяция. Но тогда они были бы известны уже давно… «завры» образовались заново, и их популяция только начинает расти. Но этот вариант совсем уж неприемлем(?)…

 

У ручья Сунгирь под городом Владимиром обнаружено захоронение «возраста» 24 тыс лет, в нем два ребенка, одетых в шкуры, расшитые тысячами бусин... Там же найдена бедренная кость того же возраста, но принадлежащая неандертальцу. В пещере Ниа на острове Калимантан найдены останки человека современного вида «возраста» 40 тыс лет, а в гроте Арси-сюр-Кюр (Франция) – кости неандертальца возраста 33.5 тыс лет. Вывод: неандерталец и кроманьонец существовали одновременно и, значит, неандерталец нашим предком не является. А проблема «промежуточного звена» продолжает висеть над головами причастных, и не только применительно к истории человека, но и к эволюции в целом.

То есть мы вынуждены констатировать, что с пониманием организации живого, жизни вообще, и ее эволюции в частности у нас дела обстоят пока не очень, скорее даже «очень не…»

 

 

катастрофы

 

Эволюцию жизни на нашей планете нельзя рассматривать без катастроф. Мы вкратце касались их в предыдущей главе, здесь давайте бегло взглянем еще разок и немного с другой «кочки» зрения.

Шестьдесят шесть миллионов лет назад на Земле произошла катастрофа. За кратчайший в геологическом смысле срок вымерло огромное количество разнообразных животных и растений, самые «знаменитые» из них — динозавры. Это событие обозначило конец мелового периода и мезозойской эры и начало нового периода — палеогена и новой эры — кайнозойской.

В последнее время большую популярность приобрела гипотеза Луиса и Уолтера Альваресов (иногда в русской транскрипции фамилию пишут «Альварец»), связывающая вымирание динозавров с падением на Землю гигантского метеорита или кометы... Нечто вроде Тунгусской катастрофы, только несравненно больших размеров — может быть, упал целый астероид диаметром около 10 км. (механизм: удар поднял такие массы пыли, что атмосфера на многие годы стала непрозрачной и возникший дефицит солнечной энергии как раз и привел к гибели организмов)

Американские палеонтологи Дэвид Рауп и Джон Сепковски установили, что самым катастрофичным было вымирание на границе пермского и триасового периодов — границе палеозойской и мезозойской эры, 245 миллионов лет назад. Тогда вымерло свыше половины всех семейств…

 

В.Б.Нейман в своей книге «Расширяющаяся Земля» приводит такую схемку уменьшения размеров животных в ходе эволюции

Погибшие в конце юрского периода диплодоки имели длину 27 метров, бронтозавры — 18, погибшие в конце мелового периода тиранозавры — 14, игуанодоны — 10, коритозавры — 10 метров. Самые крупные сухопутные животные наших дней — слоны — имеют длину 5 метров (без хобота и хвоста), бегемот — 4, носороги — 3 метра.

Он связывает это с увеличением силы тяжести на планете: вымирают крупнейшие, не в силах «носить себя». Самые крупные нынешние обитатели планеты — киты — живут в воде, в условиях частично компенсированной силы тяжести, но как только попадают на берег, гибнут под тяжестью собственного веса.

 

Сергей Германович Неручев, монография «Уран и жизнь в истории Земли»

Он занимался исследованием залегания нефте- и газоносных слоев и столкнулся с удивительной особенностью некоторых формаций: небольшие по мощности, всего 20 – 50 метров, но обширные по площади, они содержали аномально много органики (например, «баженовская свита» в Западной Сибири площадью около миллиона квадратных километров, содержит до 20% органики, тогда как обычные осадочные поро-ды – всего лишь около 0.6%). Почему? В то время и в том месте так «бурлила» жизнь или наоборот, случилась какая-то катастрофа?

Дальнейшие исследования показали, что на верхней границе такого слоя виды организмов очень сильно отличались от того, что было на нижней. Значит – катастрофа, резкая смена видов: гибель одних и появление других.

Ученый насчитал 20 таких аномалий за последние 600 миллионов лет, причем во всем мире, на разных континентах. Катаклизмы имели глобальный характер, но сами были кратковременными. И во время таких катаклизмов шло бурное отмирание большинства форм жизни, но и столь же бурное появление новых форм, образование новых видов. Причем синхронно на всей планете, на суше и в море…

Вскоре выяснилась еще одна деталь: эти отложения содержали и аномально большое количество радиоактивных веществ – в сотни раз больше, чем в «обычных» осадочных породах. Эпохи интенсивного накопления органики и урана оказались абсолютно синхронны… И возникла мысль: так может быть, именно повышенная радиоактивность окружающей среды и была тем «дирижером», что руководил «перестройкой» живого? Ведь радиоактивное облучение как раз и может одновременно убивать существующие формы жизни и вызывать мутации, приводящие к новым формам! И вспышки такого повышенного мутагенеза возникали синхронно, на суше и на море, у всех организмов – от одноклеточных водорослей размером 10 – 50 микрон до 50-тонных динозавров. По расчетам ученого «урановые эпохи» в фанерозое наступали примерно каж-дые 30 – 32 миллиона лет.

Но… откуда мог взяться «лишний» уран? Пока не очень понятно. Однако геологи и планетологи, изучающие рифтовую систему Земли, обнаружили цикличность в активизации рифтогенеза (то есть в образовании рифтовых зон) и она оказалась … 30 – 32 миллиона лет.

 

Совпадение скорее всего не случайно. Ведь именно в периоды активизации рифтогенеза происходит бурная перестройка лика планеты: кора «трещит по швам», литосферные плиты интенсивно сдвигаются, из рифтов бурно извергается «нутро» планеты нашей, вынося на поверхность избыточные массы тяжелых металлов, фосфора… не исключено, что и урана тоже.

Оставался и еще вопрос: куда же девался этот уран? Ведь «урановые эпохи» были кратковременными. Фитопланктон и сине-зеленые водоросли могут накапливать уран (еще при жизни!) в огромных количествах – и без всякого ущерба для себя. Вот они-то и играли роль «санитаров», поглощая уран и захороняя его вместе с собой – в тех самых отложениях… По расчетам, на «приведение дома в норму» им нужно было всего несколько миллионов лет. После этого биосфера получала «передышку» и могла развиваться по нормальному неторопливому эволюционному пути.

И еще. Наиболее мощные и устойчивые в глобальном масштабе слои радиоактивных осадков повторяются через каждые 220 миллионов лет – как раз через галактический год. И хотя механизм появления «лишнего» урана прямо с этим не связан – механизм почти наверняка земной, внутрипланетный – сама-то Земля (вместе с Солнеч-ной системой) может «раз в галактическом году» оказываться в каком-то регионе, где условия вызывают особо сильный рифтогенез на планете. А раз в 30 – 32 миллиона лет Солнечная система пересекает Галактическую плоскость…

 

И, наконец, нужно упомянуть еще о взглядах Жоржа Кювье (1769 – 1832): он дал подробное описание множества вымерших животных; и при этом считал, что каждый геологический период имел свой животный мир, обособленный от предыдущего и последующего – и без эволюционной преемственности. (т.е. катастрофа уничтожала, а потом жизнь возникала заново, новый «акт творения»). Его последователь А.д’Орбиньи насчитал 27 таких эпох в истории Земли…

 

Странности

 

Ну, и без упоминания о некоторых странностях тоже не обойтись.

В октябре 1976 года у берегов США в заливе Кейп-Код наблюдалась массовая гибель кальмаров: они выбрасывались на сушу. Погибло не менее 10 миллионов кальмаров – процесс прекратился к середине декабря. Подобное явление наблюдалось в Массачусетсе в 1959 году, но в меньшем масштабе. При вскрытии никаких заболеваний не обнаружено; особи, которых удалось спасти и поместить в аквариум, продолжали жить как ни в чем не бывало.

 

Алексей Меркурьевич Гиляров:

…вот, скажем, лес — все его деревья; или луг — все населяющие его травянистые растения; или большой водоем — все его рыбы; так вот если их проранжировать по численности, получится кривая. Кривая эта всегда вогнутая: то есть сначала идут немногие виды с самой большой численностью, потом поменьше, поменьше и наконец так называемый «хвост редких видов». Эта кривая никогда не бывает прямой или выпуклой. Такой же кривой изображается распределение разных цветов по занимаемой ими площади на картине художника; и в лингвистике — распределение слов по частоте их употребления в языке…

Раз это всегда так и иначе не бывает, значит это — некий закон, некая общая структура в основе всякой системы. И наше незнание причин не опровергает этого утверждения: напротив, надо искать причины…

 

Аминокислот известно больше 100. Однако все «живые» белки состоят только из 20, остальные 80 «не используются». Почему? Чем отличаются эти 20 от остальных 80 своих «сестер»?

 

Большинство органичесикх соединений, в том числе все белки, могут существовать в двух разновидностях по типу пространственного расположения слагающих их атомов: так называемые «правые» и «левые» формы (такие названия даны потому, что спиралевидная форма закручена либо вправо, либо влево). То есть расположение атомов в «правых» является зеркальным отражением расположения их в «левых» формах (или наоборот). В результате лабораторного синтеза такого вещества обе формы присутствуют в равных количествах, то есть ясно, что «правость» и «левость» получается случайным образом и равновероятна. Все «живые» белки, однако, состоят только из «левых» форм. Почему? Кстати, «правые» белки являются несъедобными для живых существ (организм их не усваивает), хотя никаких других отличий (в химизме, в реакциях) между этими формами выявить пока не удалось.

 

В жизнедеятельности клеток земных организмов очень важную роль играет молибден. На Земле он очень редок, а его химические аналоги – хром и никель – гораздо более распространены, но заметной роли в биохимических процессах не играют. Но ведь если «я тебя лепила из того, что было», то должно бы быть наоборот. Почему? Лепили в другом месте, где было много молибдена?

 

Обезьяны, в том числе человекообразные, одинаково хорошо владеют обеими руками (существа с такими «навыками» называются амбидекстры), то же относится к грудным детям. Тем не менее среди взрослых людей 92% правши и только 8% левши. Почему?

 

 

Домой Оглавление Назад Дальше